Надо было торопиться: лесной пожар разрастался, захватывал все больше пространства и оставлял только небольшое место для прохода. 

Лето припасает – зима проедает.

Наступят каникулы – поедем на море. 

Хотите стать лучшим – усиленно занимайтесь.

Задумаю – большие озёра упрячу под лёд. 

Ноги бежали сами – приходилось сдерживать их торопливость. 

Подходили без опаски: у всех были дружелюбные лица. 

Знал Владимир: неохота киевскому князю ссориться половецким войском.

В комнате горел камин: мы очень любили его тёплый огонь. 

Нередко мы искали место для уединения: брат убегал в беседку почитать, я незаметно прятался в кабинете. 

Пассажиры с вещами сидели на перроне: вещи в вагон не влезали. 

Распрями весь шнурок – будет примерно метр. 

Прожив в Кижах месяц, мы поняли: назад дороги нет.

Ты запела песню светлую – колокольчики звенят. 

Залив очень сильно обмелел – суда были вынуждены останавливается далеко в море. 

Наша дева насладилась дорожной скукою вполне: семь суток ехали они. 

В его изображении дело было так: никто не заметил ухода охранника.

Меня притягивал этот аттракцион: было страшно смотреть и в тоже время очень хотелось прыгнуть. 

Кот Бегемот недовольно задёргал ушами: весёлый звон колокольчика казался ему нахальным.

На дворе краснело закатное солнце – в доме тускло поблескивал комод.

На дворе палил летний зной – в доме было прохладно. 

Слой облаков был очень тонок: сквозь него просвечивало солнца. 

С порывом ветра слышатся частые удары топоров: где-то работали дровосеки. 

Не заботься он с утра до вечера о своем пропитании – умер бы мой брат с голоду. 

Город был похож на монастырь: стояло в нём около тридцати церкви до четыре монашеских обители. 

Не седой тростник  колышется, не дубравушка шумит – молодецкий посвист слышится, под ногой сучок трещит.

«Я не кормил – с руки–литературу…»

 
Я не кормил – с руки – литературу,
её бесстыжих и стыдливых птиц.
Я расписал себя – как партитуру
желёз, ушибов, запахов, ресниц.
 
 
Как куст – в луче прожектора кромешном —
осенний, – я изрядно видел тут,
откуда – шапками – растут стихотворенья,
(а многие – вглубь шапками растут).
 
 
Я разыграл себя – как карту, как спектакль
зерна в кармане, – и – что выше сил! —
(нет, не моих! – моих на много хватит) —
я раскроил себя – как ткань, как шёлк, как штапель
(однажды даже череп раскроил).
 
 
Я раскроил, а ты меня заштопал,
так просто – наизнанку, напоказ, —
чтоб легче – было – жить,
чтоб жизнь была – по росту,
на вырост – значит, вровень, в самый раз!
 
 
Я превратил себя —
в паршивую канистру,
в бикфордов шнур, в бандитский Петербург.
Я заказал себя – как столик, как убийство, —
но как-то – слишком громко, чересчур.
 
 
Я – чересчур, а ты меня – поправишь:
как позвонок жемчужный – обновишь,
где было слишком много – там убавишь,
где было слишком мало – там прибавишь.
Но главное – отпустишь и оставишь
(меня, меня! – отпустишь и оставишь),
 
 
не выхватишь, —
не станешь! – не простишь…

Вот одна из точек зрения на теорию МОДАЛЬНОСТИ!

МОДА́ЛЬНОСТЬ в язы­ко­зна­нии, функ­цио­наль­но-се­ман­ти­че­ская ка­те­го­рия, вы­ра­жаю­щая раз­ные ви­ды от­но­ше­ния вы­ска­зы­ва­ния к дей­ст­ви­тель­но­сти, а так­же от­но­ше­ние ав­то­ра вы­ска­зы­ва­ния к его со­дер­жа­нию. Во­прос о гра­ни­цах этой ка­те­го­рии ре­ша­ет­ся по-раз­но­му. К сфе­ре М. от­но­сят: про­ти­во­пос­тав­ле­ние пред­ло­же­ний по ха­рак­те­ру их ком­му­ни­ка­тив­ной це­ле­ус­та­нов­ки (ут­вер­жде­ние – во­прос – по­бу­ж­де­ние), про­ти­во­пос­тав­ле­ние по при­зна­ку «ут­вер­жде­ние – от­ри­ца­ние», гра­да­ции зна­че­ний в диа­па­зо­не «ре­аль­ность – ир­ре­аль­ность» (ре­аль­ность – ве­ро­ят­ность – пред­по­ло­же­ние – не­ре­аль­ность), разл. ви­до­из­ме­не­ния свя­зи ме­ж­ду под­ле­жа­щим и ска­зуе­мым, вы­ра­жае­мые при по­мо­щи гла­голь­ных еди­ниц и на­ре­чий, от­но­ся­щих­ся к груп­пе мо­даль­ных пре­ди­ка­ти­вов («мо­жет», «хо­чет», «дол­жен»; «мож­но», «нель­зя»; «сле­ду­ет», «на­до», «не­об­хо­ди­мо» и т. п.) и др. В сфе­ре слу­жеб­ной лек­си­ки спец. сред­ст­вом оформ­ле­ния мо­даль­ных зна­че­ний яв­ля­ют­ся мо­даль­ные час­ти­цы и их ана­ло­ги («да», «нет», «ну», «раз­ве», «имен­но», «хо­ро­шо», «лад­но», «вот ещё» и др.), а так­же час­ти­цы-сою­зы, со­вме­щаю­щие мо­даль­ную и свя­зую­щую функ­ции («ведь», «всё-та­ки», «да­же», «лишь» и др.). 

При­ме­ни­тель­но к син­так­си­су тер­ми­ном «М.» на­зы­ва­ет­ся од­на из ка­те­го­рий, фор­ми­рую­щих пре­ди­ка­тив­ную еди­ни­цу (пред­ло­же­ние). В этой функ­ции М. (или объ­ек­тив­ная М.) вы­ра­жа­ет от­но­ше­ние со­дер­жа­ния пред­ло­же­ния к дей­ст­ви­тель­но­сти в пла­не ре­аль­но­сти (осу­ще­ст­в­ляе­мо­сти или осу­ще­ст­в­лён­но­сти) и ир­ре­аль­но­сти (не­осу­ще­ст­в­лён­но­сти). Эта функ­ция М. грам­ма­ти­ка­ли­зи­ро­ва­на и вы­ра­жа­ет­ся про­ти­во­пос­тав­ле­ни­ем форм син­так­сич. изъ­я­ви­тель­но­го на­кло­не­ния фор­мам син­так­сич. ир­ре­аль­ных на­кло­не­ний (со­сла­га­тель­но­го, ус­лов­но­го, же­ла­тель­но­го, по­бу­ди­тель­но­го, дол­жен­ст­во­ва­тель­но­го). Ка­те­го­рия син­так­сич. изъ­я­ви­тель­но­го на­кло­не­ния (фор­мы со зна­че­ни­ем ре­аль­но­сти) ха­рак­те­ри­зу­ет­ся временнóй оп­ре­де­лён­но­стью, т. е. реа­ли­зу­ет­ся в трёх вре­мен­ны́х пла­нах. Со­от­но­ше­ни­ем форм син­так­сич. изъ­я­ви­тель­но­го на­кло­не­ния («У нас ти­ши­на» – «У нас бы­ла ти­ши­на» – «У нас бу­дет ти­ши­на») со­дер­жа­ние со­об­ще­ния от­не­се­но в один из трёх вре­менны́х пла­нов – на­стоя­ще­го, про­шед­ше­го или бу­ду­ще­го. Со­от­но­ше­ни­ем форм ир­ре­альных на­кло­не­ний [«Бы­ла бы у нас ти­ши­на!» – «Пусть у нас бу­дет ти­ши­на!» – «У нас будь ти­ши­на (а вам мож­но шу­меть?)»] при по­мо­щи спец. грам­ма­тич. средств (гла­голь­ных форм и час­тиц) то же со­об­ще­ние от­не­се­но в план же­лае­мо­го, тре­буе­мо­го или не­об­хо­ди­мо­го. Ир­ре­аль­ные на­кло­не­ния ха­рак­те­ри­зу­ют­ся временнóй не­оп­ре­де­лён­но­стью.

По­ми­мо обя­за­тель­но­го для ка­ж­до­го пред­ло­же­ния объ­ек­тив­но-мо­даль­но­го зна­че­ния, кон­крет­ное пред­ло­же­ние мо­жет не­сти в се­бе до­ба­воч­ное, субъ­ек­тив­но-мо­даль­ное, зна­че­ние, т. е. от­но­ше­ние го­во­ря­ще­го к со­об­щае­мо­му, об­ра­зую­щее в пред­ло­же­нии вто­рой слой мо­даль­ных оце­нок и ква­ли­фи­ка­ций. Се­ман­тич. объ­ём субъ­ек­тив­ной М. зна­чи­тель­но ши­ре се­ман­тич. объ­ё­ма объ­ек­тив­ной М. (зна­че­ния «ре­аль­ность – ир­ре­аль­ность»), сред­ст­ва её вы­ра­же­ния не­од­но­род­ны; мно­гие из этих средств во­об­ще не име­ют пря­мо­го от­но­ше­ния к грам­ма­ти­ке. Ка­те­го­рия субъ­ек­тив­ной М. реа­ли­зу­ет­ся сле­дую­щи­ми сред­ст­ва­ми. Во-пер­вых, спец. лек­си­ко-грам­ма­тич. клас­сом слов, а так­же функ­цио­наль­но близ­ки­ми к ним сло­во­со­че­та­ния­ми и пред­ло­же­ния­ми. Мо­даль­ные сло­ва, сло­во­со­че­та­ния и пред­ло­же­ния обыч­но за­ни­ма­ют в пред­ло­же­нии син­таг­ма­ти­че­ски ав­то­ном­ную по­зи­цию и функ­цио­ни­ру­ют в ка­че­ст­ве ввод­ных еди­ниц (ввод­ных слов и ввод­ных пред­ло­же­ний) для оформ­ле­ния раз­но­ас­пект­ных ин­тел­лек­ту­аль­ных (ло­ги­че­ских) и эмо­цио­наль­ных оце­нок со­об­щае­мо­го, напр.: оцен­ки со­об­щае­мо­го с точ­ки зре­ния дос­то­вер­но­сти («на­вер­ное», «на­де­юсь», «ка­жет­ся», «без­ус­лов­но», «ес­те­ст­вен­но», «на­до по­ла­гать» и др.); оцен­ки объ­ек­тив­но­сти ин­фор­ма­ции пу­тём ука­за­ния на её ис­точ­ник («по слу­хам», «по-мо­ему», «на­сколь­ко мне из­вест­но» и др.); гра­да­ци­он­но-ко­ли­че­ст­вен­ных и ко­ли­че­ст­вен­но-ог­ра­ни­чи­тель­ных оце­нок («ма­ло ска­зать», «по мень­шей ме­ре» и др.); по­ло­жи­тель­ной оцен­ки, ра­до­сти, одоб­ре­ния («на сча­стье», «к ра­до­сти» и др.); от­ри­ца­тель­ной оцен­ки, со­жа­ле­ния («к со­жа­ле­нию» и др.); удив­ле­ния, не­до­уме­ния («стран­ное де­ло», «не­че­го ска­зать» и др.). Во-вто­рых, вве­де­ни­ем спец. мо­даль­ных час­тиц, напр. для вы­ра­же­ния: не­уве­рен­но­сти («вро­де»), пред­по­ло­же­ния («раз­ве что»), не­дос­то­вер­но­сти («яко­бы»), удив­ле­ния («ну и»). В-треть­их, она реа­ли­зу­ет­ся при по­мо­щи меж­до­ме­тий, напр. для вы­ра­же­ния зна­че­ния вне­зап­но­сти («бац», «хвать» и т. п.). В-чет­вёр­тых, спец. ин­то­нац. сред­ст­ва­ми для ак­цен­ти­ро­ва­ния удив­ле­ния, со­мне­ния, уве­рен­но­сти, не­до­ве­рия, про­тес­та, иро­нии и др. эмо­цио­наль­но-экс­прес­сив­ных от­тен­ков субъ­ек­тив­но­го от­но­ше­ния к со­об­щае­мо­му. В-пя­тых, по­сред­ст­вом из­ме­не­ния до­ми­ни­рую­ще­го в язы­ке порядка слов («Ста­нет он те­бя слу­шать!»; «Хо­рош друг!»). В-шес­тых, спец. кон­ст­рук­ция­ми – спе­циа­ли­зи­ро­ван­ной струк­тур­ной схе­мой пред­ло­же­ния или схе­мой по­строе­ния его ком­по­нен­тов, напр. по­строе­ния­ми ти­па «Нет что­бы по­до­ж­дать» (для вы­ра­же­ния со­жа­ле­ния по по­во­ду ч.-л. не­осу­ще­ст­вив­ше­го­ся), «Она возь­ми и ска­жи» (для вы­ра­же­ния не­под­го­тов­лен­но­сти, вне­зап­но­сти дей­ст­вия), «По­ди по­про­буй!» (для вы­ра­же­ния не­вы­пол­ни­мо­сти), «Зна­ет бол­та­ет» (для вы­ра­же­ния не­за­ви­си­мо­сти осу­ще­ст­в­ле­ния дей­ст­вия).

В ка­те­го­рии субъ­ек­тив­ной М. ес­теств. язык фик­си­ру­ет од­но из клю­че­вых свойств че­ло­ве­че­ской пси­хи­ки: спо­соб­ность про­ти­во­пос­тав­лять «я» и «не-я» в рам­ках вы­ска­зы­ва­ния. Эта кон­цеп­ция на­шла от­ра­же­ние в ра­бо­тах Ш. Бал­ли, ко­то­рый счи­тал, что в лю­бом вы­ска­зы­ва­нии реа­ли­зу­ет­ся про­ти­во­пос­тав­ле­ние фак­тич. со­дер­жа­ния (дик­ту­ма) и ин­ди­ви­ду­аль­ной оцен­ки из­ла­гае­мых фак­тов (мо­ду­са). Бал­ли оп­ре­де­ля­ет М. как ак­тив­ную мыс­лит. опе­ра­цию, про­из­во­ди­мую го­во­ря­щим субъ­ек­том над пред­став­ле­ни­ем, со­дер­жа­щим­ся в дик­ту­ме. В отеч. язы­ко­зна­нии глу­бо­кий ана­лиз функ­цио­наль­но­го диа­па­зо­на М. пред­став­лен в ра­бо­те В. В. Ви­но­гра­до­ва «О ка­те­го­рии мо­даль­но­сти и мо­даль­ных сло­вах в рус­ском язы­ке». Во мно­гих даль­ней­ших отеч. ис­сле­до­ва­ни­ях под­чёр­ки­ва­ет­ся ус­лов­ность про­ти­во­пос­тав­ле­ния объ­ек­тив­ной и субъ­ек­тив­ной М. По мне­нию А. М. Пеш­ков­ско­го, ка­те­го­рия М. вы­ра­жа­ет толь­ко од­но от­но­ше­ние – от­но­ше­ние го­во­ря­ще­го к той свя­зи, ко­то­рая ус­та­нав­ли­ва­ет­ся им же ме­ж­ду со­дер­жа­ни­ем дан­но­го вы­ска­зы­ва­ния и дей­ст­ви­тель­но­стью. При та­ком под­хо­де М. изу­ча­ет­ся как ком­плекс­ная и мно­го­ас­пект­ная ка­те­го­рия, взаи­мо­дей­ст­вую­щая с др. функ­цио­наль­но-се­ман­тич. ка­те­го­рия­ми язы­ка и тес­но свя­зан­ная с ка­те­го­рия­ми праг­ма­тич. уров­ня (см. Праг­ма­ти­ка). С этих по­зи­ций в ка­те­го­рии М. ус­мат­ри­ва­ют от­ра­же­ние слож­ных взаи­мо­дей­ст­вий ме­ж­ду че­тырь­мя фак­то­ра­ми ком­му­ни­ка­ции: го­во­ря­щим, со­бе­сед­ни­ком, со­дер­жа­ни­ем вы­ска­зы­ва­ния и дей­ст­ви­тель­но­стью.

Что я было принял за рощу, оказалось темным и круглым бугром. «Да где же это я?» — повторил я опять вслух, остановился в третий раз и вопросительно посмотрел на свою английскую желто-пегую собаку Дианку, решительно умнейшую изо всех четвероногих тварей. Но умнейшая из четвероногих тварей только повиляла хвостиком, уныло моргнула усталыми глазками и не подала мне никакого дельного совета. Мне стало совестно перед ней, и я отчаянно устремился вперед, словно вдруг догадался, куда следовало идти, обогнул бугор и очутился в неглубокой, кругом распаханной лощине. Странное чувство тотчас овладело мной. Лощина эта имела вид почти правильного котла с пологими боками; на дне ее торчало стоймя несколько больших белых камней, — казалось, они сползлись туда для тайного совещания, — и до того в ней было немо и глухо, так плоско, так уныло висело над нею небо, что сердце у меня сжалось. Какой-то зверок слабо и жалобно пискнул между камней. Я поспешил выбраться назад на бугор. До сих пор я всё еще не терял надежды сыскать дорогу домой; но тут я окончательно удостоверился в том, что заблудился совершенно, и, уже нисколько не стараясь узнавать окрестные места, почти совсем потонувшие во мгле, пошел себе прямо, по звездам — наудалую... Около получаса шел я так, с трудом переставляя ноги. Казалось, отроду не бывал я в таких пустых местах: нигде не мерцал огонек, не слышалось никакого звука. Один пологий холм сменялся другим, поля бесконечно тянулись за полями, кусты словно вставали вдруг из земли перед самым моим носом. Я всё шел и уже собирался было прилечь где-нибудь до утра, как вдруг очутился над страшной бездной.Я быстро отдернул занесенную ногу и, сквозь едва прозрачный сумрак ночи, увидел далеко под собою огромную равнину. Широкая река огибала ее уходящим от меня полукругом; стальные отблески воды, изредка и смутно мерцая, обозначали ее теченье. Холм, на котором я находился, спускался вдруг почти отвесным обрывом; его громадные очертания отделялись, чернея, от синеватой воздушной пустоты, и прямо подо мною, в углу, образованном тем обрывом и равниной, возле реки, которая в этом месте стояла неподвижным, темным зеркалом, под самой кручью холма, красным пламенем горели и дымились друг подле дружки два огонька. Вокруг них копошились люди, колебались тени, иногда ярко освещалась передняя половина маленькой кудрявой головы...Я узнал, наконец, куда я зашел. Этот луг славится в наших околотках под названием Бежина луга... Но вернуться домой не было никакой возможности, особенно в ночную пору; ноги подкашивались подо мной от усталости. Я решился подойти к огонькам и в обществе тех людей, которых принял за гуртовщиков, дождаться зари. Я благополучно спустился вниз, но не успел выпустить из рук последнюю ухваченную мною ветку, как вдруг две большие, белые, лохматые собаки со злобным лаем бросились на меня. Детские звонкие голоса раздались вокруг огней; два-три мальчика быстро поднялись с земли. Я откликнулся на их вопросительные крики. Они подбежали ко мне, отозвали тотчас собак, которых особенно поразило появление моей Дианки, и я подошел к ним.Я ошибся, приняв людей, сидевших вокруг тех огней, за гуртовщиков. Это просто были крестьянские ребятишки из соседних деревень, которые стерегли табун. В жаркую летнюю пору лошадей выгоняют у нас на ночь кормиться в поле: днем мухи и оводы не дали бы им покоя. Выгонять перед вечером и пригонять на утренней заре табун — большой праздник для крестьянских мальчиков. Сидя без шапок и в старых полушубках на самых бойких клячонках, мчатся они с веселым гиканьем и криком, болтая руками и ногами, высоко подпрыгивают, звонко хохочут. Легкая пыль желтым столбом поднимается и несется по дороге; далеко разносится дружный топот, лошади бегут, навострив уши; впереди всех, задравши хвост и беспрестанно меняя ногу, скачет какой-нибудь рыжий космач, с репейником в спутанной гриве.Я сказал мальчикам, что заблудился, и подсел к ним. Они спросили меня, откуда я, помолчали, посторонились. Мы немного поговорили. Я прилег под обглоданный кустик и стал глядеть кругом. Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение; пламя, вспыхивая, изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески; тонкий язык света лизнет голые сучья лозника и разом исчезнет; острые, длинные тени, врываясь на мгновенье, в свою очередь, добегали до самых огоньков: мрак боролся со светом. Иногда, когда пламя горело слабее и кружок света суживался, из надвинувшейся тьмы внезапно выставлялась лошадиная голова, гнедая, с извилистой проточиной, или вся белая, внимательно и тупо смотрела на нас, проворно жуя длинную траву, и, снова опускаясь, тотчас скрывалась. Только слышно было, как она продолжала жевать и отфыркивалась. Из освещенного места трудно разглядеть, что делается в потемках, и потому вблизи всё казалось задернутым почти черной завесой; но далее к небосклону длинными пятнами смутно виднелись холмы и леса. Темное чистое небо торжественно и необъятно высоко стояло над нами со всем своим таинственным великолепием. Сладко стеснялась грудь, вдыхая тот особенный, томительный и свежий запах — запах русской летней ночи. Кругом не слышалось почти никакого шума... Лишь изредка в близкой реке с внезапной звучностью плеснет большая рыба и прибрежный тростник слабо зашумит, едва поколебленный набежавшей волной... Одни огоньки тихонько потрескивали.

Каждое утро они идут на работу,

раствор мешают и камни таскают,

но, возводя город, возводят не город,

а собственному одиночеству памятник воздвигают. 

И уходя, как уходят в чужую память, мерно ступая от слова к слову,

всеми своими тремя временами

глаголы однажды восходят на Голгофу. 

И небо над ними,

как птица над погостом, и, словно стоя 

перед запертой дверью, 

некто стучит, забивая гвозди в прошедшее,

в настоящее,

в будущее

время. 

Никто не придет и никто не снимет. 

Стук молотка

вечным ритмом станет.

Земли гипербола лежит под ними, 

как небо метафор плывет над ними!.