Уважаемые студенты, выпишите все словосочетания из приведенного отрывка статьи. Произведите их полный анализ.

Афинянин Солон, древнегреческий автор, известен элегиями, сохранившимися в цитатах позднейших авторов. "Время рождения Солона относили ко второму году 36-й олимпиады (635 г. до н. э.)". Сравнению в рамках исследования подвергаются принадлежащие Солону элегии, в русских переводах именуемые "Седмицы человеческой жизни" и "Благозаконие". В центре внимания "базисный тембр", единица метро-звукового уровня стиха, родственная ассонансу, аллитерации и внутренней рифме. 

Древнегреческий стих традиционно рассматривается с двух точек зрения: 1) фонетической; 2) метрической. С метрической точки зрения античная элегия на древнегреческом языке – сложный жанр, предполагающий чередование стихотворных строк двух типов: дактилического гекзаметра и пентаметра. 

Исследование посвящено гекзаметру. В рамках гекзаметра, состоящего из шести стоп, часть из которых – дактили (последовательность долгого и двух кратких слогов), часть – спондеи (два долгих слога подряд), возможно выделение "сильных мест", или "иктов", размещенных на первом долгом слоге в каждой стопе. Всего в рамках гекзаметра возможно шесть иктов. 

"Базисный тембр" (БТ) – единица оценивания формальной структуры стиха, предлагаемая в рамках анализа метро- звукового уровня. Звуковой уровень стиха связан с понятиями аллитерации, ассонанса и внутренней рифмы и прекрасно исследован на древнегреческом И. Опельт, А. Шеваном и др.. Ассонанс, занимающий сильную позицию (икт) в стихе (в частности, в гекзаметре), является БТ. В зависимости от сопровождения согласными и сопутствующих аллитераций БТ делится в рамках исследования на подвиды: закрепленный / незакрепленный БТ; сильный / слабый БТ; анафорический / катафорический БТ. 

Являясь сегментным фонетическим признаком стиха, БТ не зависит от суперсегментных единиц, в частности, ударения (обозначаются в древнегреческом алфавите диакритическими знаками ῆ, ὰ, ά и т. д.). Словораздел внутри стиха не влияет ни на границы метрических стоп, на распределение БТ. 

Закрепленный и незакрепленный БТ определяются кол-вом захваченных слогов: 2 слога, содержащие ассонанс (в т. ч. в сопровождении аллитерации), считаются "незакрепленным" БТ, 3 и более слога – "закрепленным" (пример см. ниже). 

Соответственно сильный и слабый БТ, равно и анафор. / катафор. БТ, определяются по иным параметрам.
Слабый БТ – ассонанс, чистый повтор гласного в 2-х и более иктах (пример см. ниже).
Сильный БТ – своеобразная внутренняя рифма, повтор слога, ассонанс, сопровожденный двумя аллитерациями справа и слева (пример см. ниже).
Анафорический и катафорический БТ – промежуточные ступени между сильным и слабым БТ: анафор. БТ –  ассонанс, которому предшествует аллитерация, катафор. БТ – ассонанс, который завершается аллитерацией.
В рамках одного стиха возможна комбинация нескольких БТ.
Примеры БТ в гекзаметре Гомера (т. е. древнейшие по времени возникновения в древнегреческой поэзии; пер. Н. И. Гнедича:
1) "μῆνιν ἄειδε θεὰ Πηληϊάδεω Ἀχιλῆος" (Hom. Il. I 1) .
"Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына".
Места иктов: μῆν, ειδ, ὰ Π, λη, δεω, λῆ.
Повторы: 1) 1, 4, 6 икты, гласный ῆ, η, ῆ, слабый закрепленный БТ; 2) 4, 6 икты, согласный + гласный: λη, λῆ,  анафор. незак. БТ.

Одни и те же икты, вовлекаясь в созвучия на разном уровне (слабом, анафорическом, катафорическом или сильном) могут оказаться носителями нескольких БТ в рамках стиха. 

В примере (Hom. Il. I 1) представлено два БТ: 1) слабый зак. 1, 4, 6; 2) анафор. незак. 4, 6. 2) "βουλὴν δὲ πρῶτον μεγαθύμων ἷζε γερόντων" (Hom. Il. II 53).
"Прежде же он посадил на совет благодумных старейшин".
Места иктов: βουλ, δὲ π, τον, γα θ, ν ἷζ, ρόν. 

Повторы: 3, 6, гласный + согласный: ον, όν, катафор. незак. БТ. Иных БТ в данном стихе нет. Сильный БТ находим у Солона:
"τῆς δεκάτης δ ̓εἴ τις τελέσας κατὰ μέτρον ἵκοιτο" .
"Если ж десятое Бог доведет до конца семилетье" (пер. В. В. Латышева).

Места иктов: τῆς, της, τις, σας, μέτ, κοιτ.
Повторы: 1, 2, согласный + гласный + согласный, τῆς, της, сильный незак. БТ.
Рассмотрение гекзаметрических стихов с точки зрения встречаемости БТ позволяет охарактеризовать поэтическое 

мастерство античного автора и выявить прежде незамеченные, в результате разграничения метра и звука, аллитерации и икта, закономерности. 

В древнегреческом языке противопоставлены смыслоразличительные гласные, долгие и краткие, фиксируется наличие дифтонгов. Описание БТ предполагает, во избежание неоправданного увеличения количества примеров, строгое разграничение тембров. Хотя ο и ω исконно являлись долгим и кратким вариантом одного звука, их не следует отождествлять. 

Количественная оценка примеров осуществляется с применением правил математической пропорции и сравнения обыкновенных арифметических дробей. 

Объем элегий Солона "Благозаконие" и "Седмицы человеческой жизни" различен: 19 полностью сохранных гекзаметров в рамках "Благозакония" против 9 в "Седмицах". С применением арифметических дробей возможна оценка встречаемости (больше / меньше) разновидностей БТ в элегиях Солона. Исследование позволяет сделать вывод об особом эстетическом подходе афинского элегика Солона к БТ: в элегии "Седмицы" он применяет анафор. незак. БТ, а в "Благозаконии" примеры этого вида БТ редки. Напротив, катафор. незак. БТ, слабый незак. БТ и отсутствие БТ – характерная черта элегии "Благозаконие".

Уважаемые студенты, выпишите из отрывка из статьи Степановой все примеры словосочетаний с такими видами подчинительной связи, как согласование, управление и примыкание. Произведите их полный анализ.

Мы полагаем, что в качестве «обязательных для поэтического текста смыслов» можно понимать и «обязательные смыслы» эпохи - такие, которые Р.-М. Рильке в своем докладе о Родене называл «внутренний мир, созданный этой эпохой»  (это не значит, что отдельная творческая личность, подобно Родену, не может противоречить этим «обязательным смыслам»). При общей стабильности грамматической системы языка и, тем более, его типологических характеристик, в различные периоды развития его поэтической сферы оказываются более или менее востребованы, актуализованы те или иные явления, единицы, категории, имеющие максимальную функциональную значимость в свете текущих тенденций развития поэтического языка. Поиск новых форм в современной русской поэзии обостряет интерес к тем грамматическим средствам, которые позволяют выявить новые грани субъективности поэтического высказывания, «расположить» его во множестве возможных миров с необходимой поэту долей конкретности и обобщенности и попробовать новые пути к решению противоречия не разрешимого, но крайне плодотворного в своей неразрешимости, - между суггестивностью, зачаровывающе-внушающим воздействием поэтического текста, предполагающего у читателя способность к интуитивному постижению, и строгой логикой грамматических правил, нормирующих языковую деятельность и предписывающих языковому сознанию матрицы, образцы, шаблоны оформления и комбинации единиц. Шире говоря, это противоречие между дискретностью и упорядоченностью языка, конечностью и структурированностью языкового высказывания и недискретностью действительности, представляющей собой сплошной поток впечатлений, и «потоковостью» сознания, никогда не останавливающегося и не приобретающего конечные, «скульптурные» формы.

В поэзии синтаксические правила, служащие в общелитературном языке основным фактором упорядочения линейного потока речи  - структурирования, членения его на отдельные высказывания и построения этих высказываний из сопряженных формальными и семантическими связями лексических единиц, - все более утрачивают свое господство над строем предложения и текста. «Ритмическое членение» стиха выступает не только во взаимодействии с синтаксической организацией, но и как ее альтернатива. Неизбежный баланс между сознательным стремлением человека к порядку и его бессознательной тягой к хаосу сопротивляется переизбытку упорядочивающих факторов, торжеству предсказуемости в

последовательном ряду и заставляет синтаксическую и ритмическую структуры не только «сотрудничать», но конкурировать: «при замещении интонационно-фразовых связей интонационно-ритмическими теснота синтаксических связей <... > ослабляется». Другое конститутивное свойство лирического текста - множественность референции, казалось бы, девальвирует все шифтерные категории, придает предикативным характеристикам и дейктическим показателям текста амбивалентный, релятивный характер, что приводит к активизации лишенных морфологических показателей предикативности инфинитивных и номинативных предложений. Категоризирующий и синтетический потенциал русской морфологии воспринимается как избыточный, окончания усекаются, слово общеязыковое приобретает способность к миграции в иную часть речи, слово окказиональное создается так, чтобы у читателя был выбор его морфологического (категориального) осмысления. Наконец, фрагментарность лирической формы, ее меньший объем и большая самостоятельность мотивов снимают грамматическую «суперсегментность»: для соположения образов в сознании читателя, то есть в плане содержания, не требуется экспликации соответствующей связи грамматическими средствами в плане выражения.

В любом случае поэтическое высказывание остается высказыванием: его коммуникативная функция модифицируется эстетической, но не перечеркивается; у него есть автор и реципиент (коммуникативная рамка), денотат (план содержания) и линеаризованная последовательность языковых знаков (план содержания); наконец, оно создается для функционирования в определенной коммуникативной ситуации (среде) по ее правилам и интерпретируется на основе соответствующих презумпций. Соответственно фундаментом поэтического высказывания, как и любого общеязыкового высказывания, служат категории, оформляющие отношения между говорящим и адресатом, говорящим и содержанием высказывания, адресатом и содержанием высказывания, субъектом и предикатом, содержанием высказывания и действительностью, говорящим и действительностью. Эффективность естественного языка состоит в том, что все эти типы отношений обеспечиваются одними и теми же грамматическими категориями лица (субъекта), времени и модальности, составляющими единую категорию предикативности, центром которой является Я говорящего. Еще Д.Н. Овсянико-Куликовский писал: «Предицируя, мы как бы имеем в виду себя, свою личность, мы ощущаем или сознаем себя как виновника акта предицирования, так предложение "снег бел" заключает в себе, в скрытом виде, - следующее - невыраженное -движение мысли: "я говорю, думаю, знаю, полагаю, утверждаю и т.д., что признак белизны должен или может быть приписан снегу как предикат"».

 

Послушайте лекцию Кронгауза

Уважаемые студенты, из приведенного текста статьи Степановой выделите все словосочетания. 

Классифицируйте их по виду подчинительной связи. 

Произведите полный анализ 20 словосочетаний.

Структура подобных тезисов однообразна. Даётся определение объекта, констатируется его важность в языке вообще и/или в художественном тексте, далее то же самое сообщается про каждый вид объекта примерно по одной и той же схеме:

Обобщённо-личные предложения – это... Они используются для... Пример из «изучаемого» автора...

Неопределённо-личные предложения – это... Их использование позволяет... Пример из «изучаемого» автора...

Такую последовательность иногда инкрустируют констатацией (никакими подсчётами не подтверждённой) частотности этих предложений/глаголов и т. п. в текстах данного автора, а в качестве объяснения выдвигают опять же их «особую выразительность» или то, что они «позволяют ярко/живо/лаконично изобразить/представить/увидеть...». В заключении может присутствовать пафос, заменяющий вывод: «В целом, односоставные предложения в творчестве М.М. Пришвина позволяют передать все оттенки настроения и мироощущения автора, который стремился запечатлеть каждое мгновение, постичь его красоту, научить нас любить родную природу». Или: «...Глаголы, характеризующие звуко- вую и содержательную стороны речи, придаюттекстухудожественногопро- изведения яркость, метафоричность и экспрессивность, составляя неотъем- лемую черту русского национального колорита». Очевидно, что подобные «выводы» могут быть присоединены к текстам, посвящённым многим писателям, но при этом значимыми науч- ными генерализациями не являются.

Штамповать подобные «исследо- вания» можно сотнями (достаточно только представить матрицу, где по горизонтали – перечень всех извест- ных лингвистических объектов, а по вертикали – список всех писателей и поэтов, творивших на русском языке). Приращение филологического знания от них – почти нулевое: мы ничего но- вого не узнаём ни об односоставных предложениях, ни о Пришвине, ни о безличных предложениях, ни об Улиц- кой, ни о метафорических моделях, ни о Стругацких. Вся русская литература в этом случае превращается в иллю- страцию Академической грамматики, справочника Д.Э. Розенталя или сло- варя поэтических образов Н.В. Павло- вич, о чём молодые исследователи от- крыто и заявляют в качестве выводов, например: «Исходя из перечисленного, можно сказать, что предметное поле «Люди, их действия и состояния» наи- более широко проиллюстрировано примерами из повести. Очевидно, что авторов более всего привлекают люди, их внутренняя жизнь: мысли, чувства, воспоминания, отношения».

Характерным для этого типа линг- вистических работ является отказ от попытки самостоятельно сформули- ровать цель, идею, замысел, страте- гию автора либо, заимствовав такую формулировку из литературоведче- ских работ или записных книжек, пуб- лицистики, комментариев самого автора, привести свои наблюдения в соответствие с этой целью, идеей и т. п., т. е. объяснить, какую роль игра- ют «титульные» лингвистические объ- екты в её реализации. Иными словами, это отказ от решения задачи, которую ставил перед лингвистом, изучающим произведение художественной литературы В.В. Виноградов: «... Лингвист не может освободить себя от решения вопроса о способах использования преобразующею личностью того язы- кового сокровища, которым она могла располагать. И тогда его задача – в подборе слов и их организации в синтак- сические ряды найти связывающую их внутренней психологической объеди- нённостью систему и сквозь неё про- зреть пути эстетического оформления языкового материала» [5, с. 3]. Ни о поиске «внутренней психологической объединённости», ни о «преобразую- щей» личности автора, подвергающей языковой материал эстетическому оформлению, речь не идёт.

Этот отказ проявляется как на уровне отдельных примеров, так и в попытках обобщения, для которых характерна крайне простая логика: данныйлингвистическийобъектили приём используется исследуемым ав- тором, потому что необходим и без него никак нельзя в художественной литературе. Решение задачи, сформу- лированной Виноградовым, подменя- ется рассуждениями о необходимости, например, метафоры «для создания у читателя образного представления о героях, что, в свою очередь, и приводит к более глубокому и полному понима- нию авторского замысла и распредме- чиванию смыслов текста» и о том, что «индивидуальная авторская метафора всегда содержит высокую степень ху- дожественной информативности, так как выводит слово (и предмет) из ав- томатизма восприятия, поскольку без метафорической насыщенности худо- жественного текста невозможно соз- дание ассоциативных художественных

образов у читателя, без чего, в свою очередь,невозможнодостичьполного понимания смыслов текста». И у Стругацких, стало быть, тоже так. И у всех остальных.

2 тип. В качестве объекта исследования заявляется некоторая общая черта/особенность круга художественных текстов, ограниченного хронологически и/или по другому признаку, и эта общая черта рассматривается «на материале/примере произведений/ языка» того или иного автора. При этом исследователь не утруждает себя доказательством того, что именно этот автор максимально репрезентативен для поставленной задачи. В этом случае получаются тезисы на тему «Особенности репрезентантов сравнений в современной женской прозе (на материале произведений М.Л. Степновой)» или «Семантический процесс именования в поэзии начала XX века (на примере языка А.Крученых)». Очевидно, что ни М.Л. Степнова, ни А. Крученых не могут служить основа- нием для генерализаций по сформулированным темам. У авторов подобных исследований явно «сбита» настройка индукции-дедукции.

3 тип. Постулируется якобы особая роль того или иного языкового элемента в творчестве некоторого писателя или поэта, и эта роль демонстрируется на отдельных примерах, подаваемых по модели «может быть так... а может и так...». В этом случае у нас по- лучатся тезисы на тему «Особенности представления числа “три” в художественной прозе А.П. Чехова» или «Семантика синего цвета в произведениях В.Высоцкого».